Rose debug info
---------------

Подписка на блог

Customize in /user/extras/subscribe-sheet.tmpl.php.

Sample text.

Twitter, Facebook, VK, Telegram, LinkedIn, Odnoklassniki, Pinterest, YouTube, TikTok, RSS JSON Feed

Sample text.

Позднее Ctrl + ↑

Снова об убийствах, актуальных и потенциальных

Весной прошлого года многие видные сетевые фигуры не стеснялись называть убийцами тех, кто отказывался по разным причинам надевать маски на публике. (Теперь ясно, что эффективность этой меры довольно мало отличима от статистической погрешности, но вполне можно допустить, что какая-то причинно следственная связь между неношением маски и заражением другого человека существует). Некоторые особо выдающиеся либералы предлагали размещать у входов в магазины автоматические пулеметы, которые будут отстреливать нарушителей режима. (Эти либералы, очевидно, полагают, что не найдутся желающие их самих отстреливать по какому-то другому признаку, но это уже отдельная тема). Теперь вот все пошло на второй-третий круг: убийцами называют тех, кто не вакцинируется. Предлагают всячески отделять от послушных, разумных и ответственных сограждан. Хотя бы уже не предлагают на полигон вывозить для ликвидации. И на том спасибо.

Русский язык достаточно беден для того, чтобы выразить нужный спектр смыслов. Действительно, по-русски в бытовой речи преднамеренное, хладнокровное лишение человека жизни и несчастный случай — это все убийства. И даже медведь или упавшее дерево убивают человека. Тем не менее, юридически (и по сути, потому что тут юриспруденция до нее докапывается лучше, чем любая другая наука) есть огромная дистанция между преднамеренным убийством на одном конце спектра и причинением смерти по неосторожности на противоположном. Поэтому неношение маски или несоблюдение еще какого-то ритуала — это максимум грубая небрежность, когда человек a) не хочет наступления неблагоприятных последствий, b) знает или может знать, что они могут наступить, c) надеется на то, что они не наступят.

* * *


Всякий раз, когда я говорю, что-то по смыслу похожее на «аборт — это убийство» или «превышение скорости — это потенциальное убийство», на меня со всех сторон наскакивают недовольные и начинают доказывать, что это вовсе не так. Хотя в первом случае между намерением, действиями человека и результатом есть прямая и непосредственная связь: здесь есть умысел, выбор подходящих средств для его реализации и смерть живого существа. Во втором же случае вероятность опасного поведения на дороге и нежелательных последствий прямая, очевидная и хорошо осознаваемая каждым, кто садится за руль.

Возможно, что все дело в том, что люди мыслят при помощи эмоций, а не логики и анализа причинно-следственных связей. Мне это трудно признать, но похоже на то, что это нормально. В недавно прочитанном эссе* я наткнулся на мысль, что «через искусство легче передать опыт определенного типа, <…> чем пытаться это сделать формальными методами». Мысль кажется достаточно простой и очевидной (именно поэтому она хороша и достойна цитирования), но мне почему-то не приходила в голову в такой формулировке. Вчера мы с женой посмотрели короткометражный фильм «Звездная команда»** (Pop Squad, в чешском переводе Zakázané ovoce, Запретный плод) из второго сезона сериала-антологии «Любовь, смерть и роботы» (Love, Death & Robots) на Netfix и поняли, что в нем при помощи образов антиутопии о бессмертии сказано об абортах то, что трудно выразить словами. Сериал в целом дрянной, за исключением отдельных серий. Но если у вас есть подписка на Netflix и вы думаете, что аборт — это не убийство, то наверное стоит посмотреть эту серию, чтобы понять что-то очень важное. При условии, конечно, что есть такое желание.

* Кася Шаховская «Инструменты очеловечивания».

** IMDb, Netflix.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram.

Медицинские процедуры: добровольные и не совсем

Интересно, это только в моем окружении одни и те же люди призывают к всеобщей и принудительной вакцинации и поддерживают свободу абортов, или это какое-то более типичное и массовое явление? То есть когда речь идет о гарантированном убийстве человеческого существа (а в предельном случае и жизнеспособного плода), они повторяют лозунг «мое тело — мое дело» и считают, что никто не может вмешиваться в принятие взрослым человеком его личного решения. Но когда в качестве цели провозглашается создание коллективной защиты от заболевания с уровнем смертности в десятые доли процента, они полагают, что несогласных необходимо лишить возможности принимать самостоятельные, информированные и ответственные решения о своем собственном здоровье, сопоставляя индивидуальные риски и выгоды медицинского вмешательства.

Одно из возможных объяснений может быть в том, что в первом случае провозглашается свобода женщины распоряжаться своим телом, а во втором на первое место выдвигается защита жизни тех, для кого заражение уханьским вирусом может иметь фатальные последствия. Вполне может быть, хотя такой ход мысли скрывает в себе явное логическое противоречие. Помимо этого, он требует уточнения, где именно проходит граница между индивидуальной свободой и ответственностью за свое и чужое здоровье.

Мне кажется, что гораздо логичнее было бы противоположное объяснение. В первом случае речь идет об отказе признавать за человеческим существом право на жизнь, во втором — об отъеме у взрослых дееспособных людей права принимать решения о своем здоровье. Здесь уже не возникает ни противоречий, ни необходимости уточнять какие-то дополнительные вопросы; такое мировоззрение сияет чистотой и целостностью.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Gab.

Ленин и теперь живее всех живых

Все-таки логика захвата власти неумолима. Только вместо ленинского «почта, телефон, телеграф» теперь «Facebook, Google и PayPal». Год начался с пожизненной блокировки некоторых политических фигур и «деплатформинга» всего окружения. Продолжился тем, что соцсети стали определять, в чем состоит научный консенсус. Теперь все больше новостей о «демонетизации» людей с неправильными взглядами. Двойная выгода: защита правды и обогащение на сотни тысяч долларов. Мелочь, конечно, для компаний с капитализацией в триллионы, но копейка рубль бережет.

Ленин в свое время создал ВЧК как организацию, финансируемую за счет имущества репрессированных: чем больше врагов разоблачено, тем лучше самим чекистам. Современным технологическим гигантам можно посоветовать начать материально вознаграждать анонимных кураторов правды. Говорят, они сильно страдают от депрессии и выгорания. Хоть так можно было бы их отблагодарить за круглосуточный бой с контрой и бывшими. Впрочем, мои советы, наверное не нужны: наверняка сами догадаются. Или дух Владимира Ильича подскажет. Даром что ли по земле грешной бродит.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Gab.

О святой простоте

Несколько лет подряд я отмечал этот чешский государственный праздник, считал своим долгом перевести на русский язык что-нибудь о Яне Гусе. Его история мне казалась особенно актуальной и в чем-то даже личной. На любительском уровне я некоторое время занимался изучением богословской и юридической составляющей дела Гуса. Целью моего исследования было доказать, хотя бы самому себе, что он не был еретиком даже согласно тогдашней католической доктрине, а при его осуждении были допущены такие процессуальные ошибки, которые должны вести к отмене решения об отлучении. Несмотря на такую установку и сильное предубеждение, мне не удалось достичь намеченной цели, скорее наоборот.

В своих сочинениях Гус повторял некоторые ранее осужденные еретические идеи Джона Уиклифа, например в вопросах таинств, преосуществления, общения святых, индульгенций. Помимо этого, отрицал некоторые принципы церковной организации, иерархии и дисциплины, в экклезиологических вопросах занимал позиции крайнего спиритуализма. Процессуальные нормы в его деле были соблюдены. Процесс вел флорентийский кардинал Франческо Дзабарелла, который симпатизировал Гусу и которого нельзя подозревать в предвзятости. Множество выдвинутых обвинений были отвергнуты как бездоказательные. Существенных нарушений, которые бы могли поставить под сомнение результат процесса, я не нашел.

Как проповедник Гус обрушился с критикой и на светских правителей, не только на церковь и духовенство, чем нажил себе множество врагов. Он утверждал, что светской властью не могут пользоваться те, кто живет во грехе, а их подданные освобождаются от клятвы верности, а поэтому много и в деталях обличал в своих проповедях частные грехи влиятельных представителей знати.

Решением XV сессии собора в Констанце Гус «подлежал передаче светской власти но не для того, чтобы был казнен, а чтобы был помещен в темницу до смерти». Казни Гуса не хотел и император Сигизмунд I Люксембургский, который дал ему письменные личные гарантии неприкосновенности для прибытия на собор, но не из-за симпатии, а больше из-за опасений религиозной смуты в Чехии и Моравии. Сигизмунд передал Гуса в юрисдикцию пфальцграфа Людвика, а тот в юрисдикцию бургграфа города Констанца, которому не оставалось ничего иного, как согласно действующему закону применить казнь на костре.

Иоанн Павел II в 1999 году заявил, что сожалеет о казни Гуса. Была собрана специальная комиссия, которая занималась его делом снова. Хотя многие спорные положения его учения могут быть с точки зрения современной католической доктрины интерпретированы иначе, в отдельных вопросах экклезиологии его учение остается ошибочным. С современных католических позиций он, безусловно, христианин, пусть и заблуждавшийся, человек большого личного мужества, но не святой и не жертва судебной ошибки.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype.

Юрист и математик о возможном и невозможном

Неожиданно наткнулся на забавную иллюстрацию первого парадокса самореферентности в праве.

В 1947 г. Курт Гедель должен был сдать экзамен для натурализации в США. Он как следует изучил текст конституции и пришел к выводу, что она позволяет легальным путем установить «фашистскую диктатуру». Его друзья из Принстона, Оскар Моргенштерн и Альберт Эйнштейн, должны были выступать в качестве свидетелей. Они не могли переубедить Геделя и, возможно, всерьез были обеспокоены тем, что тот не сможет сдать экзамен. Опасения были не напрасны. Судья Филип Форман сначала задал Геделю вопрос о форме правления в Австрии. На это математик ответил, что сначала там была республика, но конституция допустила установление диктатуры. На что судья отреагировал словами, что в США такого не может случиться. Гедель парировал, что как раз может и он способен это доказать.

Анекдотическая история, как мне кажется, хорошо показывает разницу в способе мышления юриста и математика. Думаю, что они оба верили в преимущества американской системы и не хотели бы ее превращения в подобие политического режима, от которого были вынуждены бежать Гедель и его университетские коллеги. Но для математика достижение недопустимой цели способом, который логически не противоречит имеющимся правилам, не ведет к разрушению формальной системы в целом. Для юриста же очевидно, что право обращается в свою противоположность тогда, когда нарушены его высшие принципы, пусть даже правила формально соблюдены, то есть ситуация, которая логически допускается правилами, может быть противоправной. Это, однако, ведет ко второму парадоксу права.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype.

Парадокс самореферентности
Юрист и математик о возможном и невозможном
Парадокс ценностной нейтральности
Парадокс нормативной экспансии (будет дополнен)

Три парадокса права. Парадокс самореферентности

Право можно представить как систему высказываний (правил), изложенных на формальном языке. Достигая определенного уровня сложности, при котором из частных случаев складываются абстрактные нормы, такая система с неизбежностью начинает содержать высказывания о самой себе, то есть о том, какими качествами обладает право в целом, каким оно должно быть и какую цель преследовать. Общеобязательность правовых норм основывается не на внешнем авторитете правителя, а на автономии самого права. То есть нормы, выраженные в законе или прецеденте, становятся частью действующего права не из-за личности того, кто их принимает, а в силу соблюдения им вторичных норм права, которые позволяют создавать, менять и интерпретировать первичные нормы. Эти вторичные нормы по необходимости также принадлежат к формальной системе права.

Право стремится к поддержанию своей консистентности и когерентности. Консистентность (непротиворечивость) системы в целом недостижима хотя бы потому, что нормы возникают не везде, а только там, где для этого есть практическая потребность. Где нет необходимости регулирования, право не возникает вовсе, а если когда-то возникло, то со течением времени исчезает. Консистентность, таким образом — свойство только некоторых подмножеств высказываний, для которых выведение общего из частного целесообразно и практически достижимо. Когерентность же (целостность) права обеспечивается за абстрактных принципов, таких как устремление к справедливости, определенности, доступности и т. п. Эти принципы, сформулированные как общие высказывания о праве, легко вступают в противоречие друг с другом и частными высказываниями.

Запрет самореференции, таким образом, в формальной системе права невозможен и не позволяет исключить некоторые из возникающих затруднений. Локальные противоречия разрешаются единственным доступным праву способом: путем создания новых правил. Когда возникает ситуация, требующая правового регулирования, но для которой невозможно удовлетворительное решение в рамках существующих норм, создается решение, которое само может стать правилом для решения аналогичных ситуаций в будущем. Происходит, таким образом, уточнение абстрактных принципов (определение границ их применимости) и дополнение формальной системы новыми частными высказываниями (правилами) для разрешения конфликта. Это, однако, не гарантирует, что противоречия не обнаружатся в другом месте. Новые противоречия разрешаются чаще всего путем нормативной инфляции, то есть потенциально бесконечного усложнения системы в целом.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype.

Все заметки в этой серии

Парадокс самореферентности
Юрист и математик о возможном и невозможном
Парадокс ценностной нейтральности
Парадокс нормативной экспансии (будет дополнен)

Монолит Лейбница

Сопоставляя то, что я читал год назад о геометрии права Лейбница, с тем, что теперь знаю о теореме Геделя и ее следствиях, не могу отделаться от навязчивой мысли: почему Лейбниц не мог придти к пониманию неполноты на два века раньше? Ведь он видел примеры фундаментально неразрешимых логических противоречий, которые ему давала юридическая наука. Он несомненно знал о парадоксе лжеца и о парадоксе всемогущества. Что мешало Лейбницу на правовом материале сделать вывод как математику и логику? Почему он уподобился философам с острова Лапуту, создателям философского языка, тщетность усилий которых некоторое время спустя увидел и высмеял Джонатан Свифт? Понятно, что на этот вопрос не может быть точного ответа, можно только фантазировать. Возможно, Лейбницу просто помешал дух времени, всеобщая убежденность в безграничных возможностях разума и логики. Видя противоречия в праве, он предпочел сделать вывод о несовершенстве права, лишь бы не поколебалась вера в совершенство логики. Нужно было взорвать основания классической рациональности полутора веками позже, чтобы, глядя на груду осколков, осознать, что они не были таким монолитом, как всегда казалось.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype, Gab.

Истина делает ум свободным

Еще одно преимущество религиозного взгляда на мир, которое мне как-то не приходило раньше в голову, состоит в том, что религия помогает не задавать бессмысленных вопросов и не искать на них ответы. Казалось бы, такие ограничения сковывают ум, который должен быть во всем полностью свободен, все может повергать сомнению и проверке. Но похоже, что именно в этом кроется логическая ошибка.

Есть вещи, которые мы еще не знаем, но в принципе можем познать. Здесь ум может применить себя: раздвигать границы познанного. Только подойдя к самому краю, можно заглянуть в неведомое, попробовать осветить его маленький уголок. Но в том, что находится далеко от границы текущего знания, ограничивать ум не надо: он сам себя ограничивает тем, что не может познать то, к чему еще не готов.

Помимо этого есть вещи, которые мы не знаем и в принципе познать никогда не сможем. В чем причина случайности? Почему все произошло именно так, а не иначе? Существуют ли судьба и предопределение? Есть ли у всего какой-то смысл? Ум постоянно возвращается к этим вопросам, мучается в поисках ответа, но тщетно: они неразрешимы. И именно здесь пригождается религия: она учит жить с тайной, с неизвестностью, она помогает уму смириться с собственным несовершенством и ограниченностью.

Научные объяснения, которые иногда предлагаются, на самом деле тоже предмет веры; они повисают в воздухе. Можно, например, постулировать физический детерминизм, как в позапрошлом веке. Но можно ли это доказать? Есть бесконечное число причин, которые влияют на конечный результат, взаимодействие между ними непредсказуемо. Другая версия — бесконечность параллельных вселенных, в которых реализованы все потенциально возможные альтернативы. Эти вселенные никто никогда не видел и не увидит. Но в такие ответы можно только поверить, они непроверяемы, ничего не объясняют и ничего не предсказывают. Что же в них научного или рационального?

Ищущий ум, лишенный поддержки со стороны веры, вынужден продолжать поиски там, где все он все равно ничего никогда не найдет. Только через осознание того, что уму не все доступно, он может оставитьс суету и снова вернуться к расширению границ познанного, то есть тому, что и составляет его собственную суть. Истинная религия, таким образом, ум не подчиняет, а направляет, не сковывает, а освобождает.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype, Gab.

Гендерно-нейтральное сердце. Краткое содержание

Если бы я располагал талантом и свободным временем, я бы переписал «Собачье сердце» Булгакова целиком. Изменений бы потребовался самый минимум: произведение актуально как никогда, надо только освежить некоторые незначительные детали.

* * *

Выдающийся ученый, нейрохирург и нейрофизиолог русско-еврейского происхождения Филипп Преображенский, работающий по приглашению в США и Европе, решил поставить эксперимент по превращению обезьяны в человека. Цель эксперимента в высшей степени гуманная: повлиять на общественное мнение и добиться признания некоторых юридических прав хотя бы за приматами. Подходящее животное ученый находит в ближайшем Чайна-тауне и спасает его от попадания в ресторан в качестве блюда. Затем Преображенский вместе со своим ассистентом доктором Иваном Борменталем проводит операцию по пересадке обезьяне важнейших структур мозга, взятого у одной из недавних жертв автомобильной катастрофы, студента престижного университета, разбившегося на мотоцикле.

Обезьяна быстро приобретает человеческие черты: выпадает шерсть, отваливается хвост. Она начинает говорить, читать; поначалу сыплются только рекламные слоганы, потом развивается членораздельная речь. Научная общественность воспринимает успех Преображенского с огромным воодушевлением: наконец доказано, что отличия между человеком и животным не качественные, а только количественные.

Новое человеческое существо начинает осознавать себя членом общества. Его берет в оборот Швондер и другие члены комиссии по дайверсити, созданной прогрессивными жителями дома, предназначенного для проживания университетской профессуры. Швондер убеждает очеловечивающуюся обезьяну в том, что она — представитель угнетаемого меньшинства, а Преображенский с Борменталем — белые мужчины-угнетатели. Существо берет себе гендерно-нейтральное имя Ким и фамилию Чимпский. Теперь оно проводит все свободное время на собраниях левых активистов, читает литературу, но сохраняет еще ряд звериных черт: люто ненавидит полицейских и грубо пристает к чужим людям с сексуальными намерениями.

Живя в доме профессора и за его счет, Чимпский демонстрирует все черты современных миллениалов: неуважение к авторитетам, гиперчувствительность, обидчивость, неспособность к самостоятельному мышлению и сколько-нибудь полезной трудовой деятельности. По протекции своих новых друзей Ким находит для себя подходящее место среди активистов движения BLM, где его хорошо принимают за цвет кожи и подходящий внешний вид. Обратившись через голову профессора к университетскому начальству, Чимпский получает отдельную комнату и стипендию, после чего начинает вести разгульный образ жизни: водит к себе любовников всех полов и гендеров, а также своих друзей, таких же бездельников. Иногда он подрабатывает сбытом наркотиков на кампусе, что считает своим вкладом в борьбу с капитализмом и системным расизмом, но бизнес идет плохо, потому что большую часть потребляет сам со своей компанией.

Чимпский полностью убеждается в своей человеческой полноценности. Он принят в университет по квоте для выдающихся студентов и начинает пускаться с профессором и его ассистентом в споры о социальной и расовой справедливости, изменениях климата и т. п. Придя однажды на обед к Преображенскому, Чимпский предлагает свое решение арабо-израильского конфликта: «Взять все, да и поделить». Профессор теряет самообладание и выгоняет Чимпского из своего дома.

Ким на некоторое время затаивается, готовя судебный иск против Преображенского, по которому намерен добиться как признания своей полной дееспособности, так и высоких алиментов от «отца». Друзья убеждают Чимпского, что он также может рассчитывать на крупную денежную компенсацию от имени всех лабораторных животных, которые пострадали ради науки за последние триста лет.

Тем временем в городе начинаются погромы на расовой почве. Ким, который уже стал далеко не рядовым членом движения BLM, принимает в них активнейшее участие. Однажды после нескольких дней отсутствия он возвращается в квартиру Преображенского в состоянии наркотического и алкогольного опьянения. На одежде видны следы человеческой крови. На вопрос, где он был, Чимпский хвастается тем, как вместе с другими погромщиками душил полицейских. На этом терпение у профессора заканчивается, он при помощи ассистента обездвиживает Кима и оттаскивает его в операционную.

Через некоторое время в квартиру вламывается вооруженная полиция, прокурор, Швондер и другие. Преображенскому предъявляют обвинение в убийстве на расовой почве. Профессор невозмутимо просит доктора Борменталя показать присутствующим бывшего Чимпского, который снова начал приобретать черты животного. Ким еще сохранил способность произносить отдельные левые лозунги, смысла которых явно не понимает, что и демонстрирует непрошеным посетителям. Удивленный прокурор спрашивает, как обезьяна могла работать в общественной организации и учиться в университете. На это Преображенский отвечает, что он никого на работу не устраивал. Его эксперимент окончен.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype.

Гендерно-нейтральное сердце. Отрывок

Осовремененная сцена из повести Михаила Афанасьевича Булгакова*

Дверь в квартиру пропустила особенных посетителей. Их было сразу четверо. Все молодые люди. Филипп Филиппович встретил гостей неприязненно. Он стоял у письменного стола и смотрел, как полководец на врагов. Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на месте.

— Мы к вам, профессор, — заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась копна засаленных черных косичек, — вот по какому делу...

— Вы, господа, напрасно в это время дня не учитесь и не работаете, — перебил его наставительно Филипп Филиппович, — во-первых, вы так и останетесь неучами, а во-вторых, ваш активизм до добра не доведет.

Тот, с копной, умолк, и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филиппович. Молчание продолжалось несколько секунд, и прервал его лишь стук пальцев по столу.

— Во-первых, мы не господа, — молвил наконец самый юный из четверых, персикового вида. — Господа эксплуатировали рабов на плантациях.

— Во-вторых, — перебил и его Филипп Филиппович, — вы мужчина или женщина?

Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.

— Какая разница, товарищ? — спросил он горделиво.

— Я — транс-мужчина в стадии гендерного перехода, — признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел.

Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших — блондин в берете от Gucci.

— В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, попрошу снять головной убор, — внушительно сказал Филипп Филиппович.

— Я вам не «милостивый государь», — резко заявил блондин, снимая свой берет.

— Мы пришли к вам... — вновь начал черный с копной.

— Прежде всего — кто это «мы»?

— Мы — общественный комитет по дайверсити нашего дома, — в сдержанной ярости заговорил черный. — Я — Швондер, он — Робертс, они — товарищи Ли и Удальцов. И вот мы...

— Это вас вселили в квартиру Джеймса Дьюи Ватсона?

— Нас, — ответил Швондер.

— Боже! Пропал дом! — в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и вплеснул руками.

— Что вы, профессор, смеетесь? — возмутился Швондер.

— Какое там смеюсь! Я в полном отчаянии, — крикнул Филипп Филиппович, — что же теперь будет с электроснабжением?

— Вы издеваетесь, профессор Преображенский?

— По какому делу вы пришли ко мне, говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.

— Мы, комитет дома, — с ненавистью заговорил Швондер, — пришли к вам после общего собрания, на котором стоял вопрос об повышении гендерного и расового разнообразия среди жильцов нашего дома...

— Кто на ком стоял? — крикнул Филипп Филиппович, — потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

— Вопрос стоял о разнообразии…

— Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением от 12-го сего августа моя квартира освобождена от размещения каких бы то ни было беженцев и переселенцев?

— Известно, — ответил Швондер, — но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. У вас слишком много привилегий. Вы один живете в семи комнатах, где могла бы разместиться еще дюжина сомалийцев.

— Я один живу и р-работаю в семи комнатах, — ответил Филипп Филиппович, — и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.

Четверо онемели.

— Восьмую? Вам не хватает Гугла и Википедии? Э-хе-хе, — проговорил блондин, лишенный головного убора, — однако, это здо-о-рово.

— Это неописуемо! — воскликнула девушка, оказавшаяся транс-мужчиной.

— У меня приемная, заметьте, она же — библиотека, столовая, мой кабинет — три. Смотровая — четыре. Операционная — пять. Моя спальня — шесть и комната прислуги — семь. В общем, не хватает... Да впрочем, это неважно. Моя квартира свободна от проведения политики разнообразия, и разговору конец. Могу я идти обедать?

— Извиняюсь, — сказал четвертый, похожий на крепкого жука.

— Извиняюсь, — перебил его Швондер, — вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли говорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке солидарности с угнетенными и борьбы с привилегиями, отказаться от столовой. Вы же белый мужчина, не так ли? А столовых и библиотек вообще уже ни у кого нет, это прошлый век.

— Даже у Илона Маска! — звонко крикнула девушка.

С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело, но он не произнес ни одного звука, выжидая что будет дальше.

— И от смотровой также, — продолжал Швондер, — смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.

— Угу, — молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, — а где же я должен принимать пищу?

— В спальне, — хором ответили четверо.

Багровость Филипп Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.

— В спальне принимать пищу, — заговорил он придушенным голосом, — в смотровой — читать, в приемной — одеваться, оперировать — в комнате прислуги, а в столовой — осматривать? Очень возможно, что Илон Маск так и делает. Может быть, он в кабинете обедает, а в ванной запускает спутники. Может быть... Но я не Илон Маск! — вдруг рявкнул он, и багровость его стала желтой. — Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию, и покорнейше прошу вас вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в уборной.

— Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, — сказал взволнованный Швондер, — мы подаем на вас жалобу в высшие инстанции.

— Ага, — молвил Филипп Филиппович, — так? — Голос его принял подозрительно вежливый оттенок. — Одну минуточку, прошу вас подождать.

Филипп Филиппович, стукнув по столу, взял телефон и произнес:

— Сири... да... благодарю вас. С Петром Александровичем соедините пожалуйста. Профессор Преображенский. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Петр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется... Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу в Европе и Америке… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, двое вооружены, и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее...

— Позвольте, профессор, — начал Швондер, меняясь в лице.

— Извините... У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Краков. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.

Четверо застыли.

— Что же делать... Мне самому очень неприятно... Как? О, нет, Петр Александрович! О, нет. Больше я так не согласен. Это уже второй случай с августа месяца... Как? Гм... Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня. Чтобы мое имя даже не упоминалось. Конечно. Да. Да. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага... Ну, это другое дело. Ага. Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, — змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, — сейчас с вами будут говорить.

— Позвольте, профессор, — сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, — вы извратили наши слова.

— Попрошу вас не употреблять таких выражений.

Швондер растерянно взял трубку и молвил:

— Я слушаю. Да... Председатель комитета по дайверсити… Мы же действовали по правилам... Так у профессора и так исключительное положение... Мы знаем о его работах... Целых пять комнат хотели оставить ему... Ну, хорошо... Раз так... Хорошо...

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся. Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.

— Это какой-то позор? — несмело вымолвил тот.

— Если бы сейчас была дискуссия, — начала девушка, волнуясь и загораясь румянцем, — я бы доказал Петру Александровичу...

— Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? — вежливо спросил Филипп Филиппович.

Глаза девушки сверкнули.

— Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдем...Только... Я, как заведующий эпидотделом дома...

— За-ве-дующая, — поправил ее Филипп Филиппович.

— Хочу предложить вам, — тут девушка из-за пазухи вытащила несколько ярких упаковок, — взять несколько вакцин в пользу больных ковидом. По полтиннику штука.

— Нет, не возьму, — кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на упаковки.

Совершенное изумление выразилось на лицах, а девушка покрылась клюквенным налетом.

— Почему же вы отказываетесь?

— Не хочу.

— Вы не сочувствуете жертвам ковида?

— Сочувствую.

— Жалеете отдать полтинник?

— Нет.

— Так почему же?!

— Не хочу.

Помолчали.

— Знаете ли, профессор, — заговорила девушка, тяжело вздохнув, — если бы вы не были мировым светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом, вас следовало бы арестовать.

— А за что? — с любопытством спросил Филипп Филиппович.

— Вы ненавидите социальный прогресс, — горячо сказала девушка.

— Да, я не люблю социальный прогресс, — печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.

— Зина, — крикнул Филипп Филиппович, — подавай обед. Вы позволите, господа?

Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.

* Михаил Булгаков. Собачье сердце.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: в Minds, Telegram, Teletype.

Ранее Ctrl + ↓