Rose debug info
---------------

Подписка на блог

Customize in /user/extras/subscribe-sheet.tmpl.php.

Sample text.

Twitter, Facebook, VK, Telegram, LinkedIn, Odnoklassniki, Pinterest, YouTube, TikTok, RSS JSON Feed

Sample text.

Лучшее

Гендерно-нейтральное сердце. Краткое содержание

Если бы я располагал талантом и свободным временем, я бы переписал «Собачье сердце» Булгакова целиком. Изменений бы потребовался самый минимум: произведение актуально как никогда, надо только освежить некоторые незначительные детали.

* * *

Выдающийся ученый, нейрохирург и нейрофизиолог русско-еврейского происхождения Филипп Преображенский, работающий по приглашению в США и Европе, решил поставить эксперимент по превращению обезьяны в человека. Цель эксперимента в высшей степени гуманная: повлиять на общественное мнение и добиться признания некоторых юридических прав хотя бы за приматами. Подходящее животное ученый находит в ближайшем Чайна-тауне и спасает его от попадания в ресторан в качестве блюда. Затем Преображенский вместе со своим ассистентом доктором Иваном Борменталем проводит операцию по пересадке обезьяне важнейших структур мозга, взятого у одной из недавних жертв автомобильной катастрофы, студента престижного университета, разбившегося на мотоцикле.

Обезьяна быстро приобретает человеческие черты: выпадает шерсть, отваливается хвост. Она начинает говорить, читать; поначалу сыплются только рекламные слоганы, потом развивается членораздельная речь. Научная общественность воспринимает успех Преображенского с огромным воодушевлением: наконец доказано, что отличия между человеком и животным не качественные, а только количественные.

Новое человеческое существо начинает себя осознавать членом общества. Его берет в оборот Швондер и другие члены комиссии по дайверсити, созданной прогрессивными жителями дома, предназначенного для проживания университетской профессуры. Швондер убеждает очеловечивающуюся обезьяну в том, что она — представитель угнетаемого меньшинства, а Преображенский с Борменталем — белые мужчины-угнетатели. Существо берет себе гендерно-нейтральное имя Ким и фамилию Чимпский. Теперь оно проводит все свободное время на собраниях левых активистов, читает литературу, но сохраняет еще ряд звериных черт: люто ненавидит полицейских и грубо пристает к чужим людям с сексуальными намерениями.

Живя в доме профессора и за его счет, Чимпский демонстрирует все черты современных миллениалов: неуважение к авторитетам, гиперчувствительность, обидчивость, неспособность к самостоятельному мышлению и сколько-нибудь полезной трудовой деятельности. По протекции своих новых друзей Ким находит для себя подходящее место среди активистов движения BLM, где его хорошо принимают за цвет кожи и подходящий внешний вид. Обратившись через голову профессора к университетскому начальству, Чимпский получает отдельную комнату и стипендию, после чего начинает вести разгульный образ жизни: водит к себе любовников всех полов и гендеров, а также своих друзей, таких же бездельников. Иногда он подрабатывает сбытом наркотиков на кампусе, что считает своим вкладом в борьбу с капитализмом и системным расизмом, но бизнес идет плохо, потому что большую часть потребляет сам со своей компанией.

Чимпский полностью убеждается в своей человеческой полноценности. Он принят в университет по квоте для выдающихся студентов и начинает пускаться с профессором и его ассистентом в споры о социальной и расовой справедливости, изменениях климата и т. п. Придя однажды на обед к Преображенскому, Чимпский предлагает свое решение арабо-израильского конфликта: «Взять все, да и поделить». Профессор теряет самообладание и выгоняет Чимпского из своего дома.

Ким на некоторое время затаивается, готовя судебный иск против Преображенского, по которому намерен добиться как признания своей полной дееспособности, так и высоких алиментов от «отца». Друзья убеждают Чимпского, что он также может рассчитывать на крупную денежную компенсацию от имени всех лабораторных животных, которые пострадали ради науки за последние триста лет.

Тем временем в городе начинаются погромы на расовой почве. Ким, который уже стал далеко не рядовым членом движения BLM, принимает в них активнейшее участие. Однажды после нескольких дней отсутствия он возвращается в квартиру Преображенского в состоянии наркотического и алкогольного опьянения. На одежде видны следы человеческой крови. На вопрос, где он был, Чимпский хвастается тем, как вместе с другими погромщиками душил полицейских. На этом терпение у профессора заканчивается, он при помощи ассистента обездвиживает Кима и оттаскивает его в операционную.

Через некоторое время в квартиру вламывается вооруженная полиция, прокурор, Швондер и другие. Преображенскому предъявляют обвинение в убийстве на расовой почве. Профессор невозмутимо просит доктора Борменталя показать присутствующим бывшего Чимпского, который снова начал приобретать черты животного. Ким еще сохранил способность произносить отдельные левые лозунги, смысла которых явно не понимает, что и демонстрирует непрошеным посетителям. Удивленный прокурор спрашивает, как обезьяна могла работать в общественной организации и учиться в университете. На это Преображенский отвечает, что он никого на работу не устраивал. Его эксперимент окончен.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Teletype.

Гендерно-нейтральное сердце. Отрывок

Осовремененная сцена из повести Михаила Афанасьевича Булгакова*

Дверь в квартиру пропустила особенных посетителей. Их было сразу четверо. Все молодые люди. Филипп Филиппович встретил гостей неприязненно. Он стоял у письменного стола и смотрел, как полководец на врагов. Ноздри его ястребиного носа раздувались. Вошедшие топтались на месте.

— Мы к вам, профессор, — заговорил тот из них, у кого на голове возвышалась копна засаленных черных косичек, — вот по какому делу...

— Вы, господа, напрасно в это время дня не учитесь и не работаете, — перебил его наставительно Филипп Филиппович, — во-первых, вы так и останетесь неучами, а во-вторых, ваш активизм до добра не доведет.

Тот, с копной, умолк, и все четверо в изумлении уставились на Филиппа Филиппович. Молчание продолжалось несколько секунд, и прервал его лишь стук пальцев по столу.

— Во-первых, мы не господа, — молвил наконец самый юный из четверых, персикового вида. — Господа эксплуатировали рабов на плантациях.

— Во-вторых, — перебил и его Филипп Филиппович, — вы мужчина или женщина?

Четверо вновь смолкли и открыли рты. На этот раз опомнился первый тот, с копной.

— Какая разница, товарищ? — спросил он горделиво.

— Я — транс-мужчина в стадии гендерного перехода, — признался персиковый юноша в кожаной куртке и сильно покраснел.

Вслед за ним покраснел почему-то густейшим образом один из вошедших — блондин в берете от Gucci.

— В таком случае вы можете оставаться в кепке, а вас, милостивый государь, попрошу снять головной убор, — внушительно сказал Филипп Филиппович.

— Я вам не «милостивый государь», — резко заявил блондин, снимая свой берет.

— Мы пришли к вам... — вновь начал черный с копной.

— Прежде всего — кто это «мы»?

— Мы — общественный комитет по дайверсити нашего дома, — в сдержанной ярости заговорил черный. — Я — Швондер, он — Робертс, они — товарищи Ли и Удальцов. И вот мы...

— Это вас вселили в квартиру Джеймса Дьюи Ватсона?

— Нас, — ответил Швондер.

— Боже! Пропал дом! — в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и вплеснул руками.

— Что вы, профессор, смеетесь? — возмутился Швондер.

— Какое там смеюсь! Я в полном отчаянии, — крикнул Филипп Филиппович, — что же теперь будет с электроснабжением?

— Вы издеваетесь, профессор Преображенский?

— По какому делу вы пришли ко мне, говорите как можно скорее, я сейчас иду обедать.

— Мы, комитет дома, — с ненавистью заговорил Швондер, — пришли к вам после общего собрания, на котором стоял вопрос об повышении гендерного и расового разнообразия среди жильцов нашего дома...

— Кто на ком стоял? — крикнул Филипп Филиппович, — потрудитесь излагать ваши мысли яснее.

— Вопрос стоял о разнообразии…

— Довольно! Я понял! Вам известно, что постановлением от 12-го сего августа моя квартира освобождена от размещения каких бы то ни было беженцев и переселенцев?

— Известно, — ответил Швондер, — но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. У вас слишком много привилегий. Вы один живете в семи комнатах, где могла бы разместиться еще дюжина сомалийцев.

— Я один живу и р-работаю в семи комнатах, — ответил Филипп Филиппович, — и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.

Четверо онемели.

— Восьмую? Вам не хватает Гугла и Википедии? Э-хе-хе, — проговорил блондин, лишенный головного убора, — однако, это здо-о-рово.

— Это неописуемо! — воскликнула девушка, оказавшаяся транс-мужчиной.

— У меня приемная, заметьте, она же — библиотека, столовая, мой кабинет — три. Смотровая — четыре. Операционная — пять. Моя спальня — шесть и комната прислуги — семь. В общем, не хватает... Да впрочем, это неважно. Моя квартира свободна от проведения политики разнообразия, и разговору конец. Могу я идти обедать?

— Извиняюсь, — сказал четвертый, похожий на крепкого жука.

— Извиняюсь, — перебил его Швондер, — вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли говорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке солидарности с угнетенными и борьбы с привилегиями, отказаться от столовой. Вы же белый мужчина, не так ли? А столовых и библиотек вообще уже ни у кого нет, это прошлый век.

— Даже у Илона Маска! — звонко крикнула девушка.

С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело, но он не произнес ни одного звука, выжидая что будет дальше.

— И от смотровой также, — продолжал Швондер, — смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.

— Угу, — молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, — а где же я должен принимать пищу?

— В спальне, — хором ответили четверо.

Багровость Филипп Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.

— В спальне принимать пищу, — заговорил он придушенным голосом, — в смотровой — читать, в приемной — одеваться, оперировать — в комнате прислуги, а в столовой — осматривать? Очень возможно, что Илон Маск так и делает. Может быть, он в кабинете обедает, а в ванной запускает спутники. Может быть... Но я не Илон Маск! — вдруг рявкнул он, и багровость его стала желтой. — Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию, и покорнейше прошу вас вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в уборной.

— Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, — сказал взволнованный Швондер, — мы подаем на вас жалобу в высшие инстанции.

— Ага, — молвил Филипп Филиппович, — так? — Голос его принял подозрительно вежливый оттенок. — Одну минуточку, прошу вас подождать.

Филипп Филиппович, стукнув по столу, взял телефон и произнес:

— Сири... да... благодарю вас. С Петром Александровичем соедините пожалуйста. Профессор Преображенский. Петр Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Петр Александрович, ваша операция отменяется. Что? Совсем отменяется... Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу в Европе и Америке… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, двое вооружены, и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее...

— Позвольте, профессор, — начал Швондер, меняясь в лице.

— Извините... У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Краков. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует.

Четверо застыли.

— Что же делать... Мне самому очень неприятно... Как? О, нет, Петр Александрович! О, нет. Больше я так не согласен. Это уже второй случай с августа месяца... Как? Гм... Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня. Чтобы мое имя даже не упоминалось. Конечно. Да. Да. Я для них умер. Да, да. Пожалуйста. Кем? Ага... Ну, это другое дело. Ага. Хорошо. Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, — змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, — сейчас с вами будут говорить.

— Позвольте, профессор, — сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, — вы извратили наши слова.

— Попрошу вас не употреблять таких выражений.

Швондер растерянно взял трубку и молвил:

— Я слушаю. Да... Председатель комитета по дайверсити… Мы же действовали по правилам... Так у профессора и так исключительное положение... Мы знаем о его работах... Целых пять комнат хотели оставить ему... Ну, хорошо... Раз так... Хорошо...

Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся. Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.

— Это какой-то позор? — несмело вымолвил тот.

— Если бы сейчас была дискуссия, — начала девушка, волнуясь и загораясь румянцем, — я бы доказал Петру Александровичу...

— Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? — вежливо спросил Филипп Филиппович.

Глаза девушки сверкнули.

— Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдем...Только... Я, как заведующий эпидотделом дома...

— За-ве-дующая, — поправил ее Филипп Филиппович.

— Хочу предложить вам, — тут девушка из-за пазухи вытащила несколько ярких упаковок, — взять несколько вакцин в пользу больных ковидом. По полтиннику штука.

— Нет, не возьму, — кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на упаковки.

Совершенное изумление выразилось на лицах, а девушка покрылась клюквенным налетом.

— Почему же вы отказываетесь?

— Не хочу.

— Вы не сочувствуете жертвам ковида?

— Сочувствую.

— Жалеете отдать полтинник?

— Нет.

— Так почему же?!

— Не хочу.

Помолчали.

— Знаете ли, профессор, — заговорила девушка, тяжело вздохнув, — если бы вы не были мировым светилом, и за вас не заступались бы самым возмутительным образом, вас следовало бы арестовать.

— А за что? — с любопытством спросил Филипп Филиппович.

— Вы ненавидите социальный прогресс, — горячо сказала девушка.

— Да, я не люблю социальный прогресс, — печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.

— Зина, — крикнул Филипп Филиппович, — подавай обед. Вы позволите, господа?

Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.

* Михаил Булгаков. Собачье сердце.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Teletype.

Суперпозиция юридической ответственности робота

После публикации статьи об автоматизации права при помощи алгоритмов,* мне хотелось придумать достаточно наглядный пример, котором бы мог проиллюстрировать применимость теоремы Геделя к правовым нормам. Современное позитивное право — это достаточно сложная система, не говоря уже о том, что оно отличается от страны к стране, трудно найти простой и всем понятный пример. Но могу предположить, что первый закон робототехники, сформулированный фантастом Айзеком Азимовым, знают все:

«Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред».

Допустим, робот оказывается свидетелем нападения одного человека на другого, причем очевидно, что это нападение с большой вероятностью закончится убийством или тяжким телесным повреждением. Допустим, что робот может остановить нападающего только причинив ему вред. Исходя из этих условий, робот, который не вмешается и допустит убийство человека, нарушает первый закон робототехники. Но робот, который вмешается, причинит реальный вред нападающему, в то время как вред, который бы мог быть причинен жертве, на самом деле причинен не будет. И это тоже нарушение первого закона.

Этот пример — не просто игра слов или софизм, а реальное и непреодолимое противоречие. Для разрешения описанного затруднения можно было бы, например, уточнить понятие вреда и его степени. Робот не нарушит первый закон, если причинит человеку, нападающему на другого человека, вред соразмерный тому, который может быть причинен объекту нападения. Вроде бы простое и понятное правило. Но тогда возникает новое затруднение: как исходя из намерений и возможностей нападающего, определить соразмерность вреда, который потенциально может быть причинен, и вреда, который будет причинен реально для защиты другого человека? Здесь потребуются новые правила, уточнения и определения, и так до бесконечности.

Праву удается избегать дурной бесконечности определений и уточнений так, что оно допускает возникновение противоправных ситуаций и их разрешение способом, который может быть заранее неизвестен. Это доказывает, что право — это система, которая не может быть полностью формализована, но которая постоянно путем самонаблюдения (по Луману) обнаруживает и устраняет противоречия, с которыми сталкивается. Я говорил об этом в заметке о праве как машине Геделя.**

Применительно к нашему воображаемому роботу необходимо допустить, что он по собственному усмотрению может отклониться от заданных правил и создать потенциально противоправную ситуацию, за которую кто-то (его создатели или владелец) понесет юридическую ответственность. Причем во многих ситуациях нельзя заранее предсказать, возникнет такая ответственность, или нет. Можно тогда говорить о юридической ответственности, которая находится в своего рода «суперпозиции».

* Тортев, Д.; Александров, А. Можно ли запрограммировать право государственных закупок. Аукционный вестник. 2.4.2021, № 516.

** Право как машина Геделя

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab, копия в Teletype.

Россия и внутреннее варварство

Некоторые авторы применительно к России говорят о внутренней колонизации.* А я вот подумал, а что если провести параллель с внутренним варварством.

Осознание того, что отправкой в Константинополь регалий последнего западного императора Ромула закончилась история Римской империи, пришло не сразу; потребовались десятилетия. Но, тем не менее, мы теперь хорошо понимаем, что хотя варвары назывались сенаторами, пытались одеваться в тоги и говорили на испорченной латыни, новые образования на той же территории — королевства вестготов, вандалов, бургундов, остготов и прочих — это уже совершенно новая история.

Большевистский переворот в России — это как захват Рима Одоакром. Вроде бы население в основном тоже самое, территория примерно та же самая, говорят и пишут на русском языке (хотя его тут же изуродовали), но по сути — это совсем другое образование, на иных правовых, культурных, элитных, основаниях; новая цивилизация, венее — антицивилизация. Большевистская Россия, как и нынешняя, может из себя изображать преемницу исторической России, но это будет только имитация, примеривание на себя изветшавших одежд прошлого, не более того.

Еще несколько лет назад я думал, что будущее нынешней РФ — это дальнейший распад советской «многонациональной» химеры и приобщение ее частей к трем соседним цивилизациям: европейской, мусульманской (суннитской) и дальневосточной. Но для этого необходимо, чтобы созданные в советскую эпоху внутренние связи ослаблялись, а внешние усиливались. Однако же, за небольшими исключениями, ничего подобного не наблюдается, скорее наоборот.

Советское наследие в долгосрочном плане нежизнеспособно; это вполне очевидно. Однако если предположение о внутреннем варварстве верно, то будущее уж не предполагает сценария возрождения России и ее возвращения к цивилизационной основе, утраченной сто лет назад, как можно было надеяться, а появление чего-то совершенно нового, контуры которого пока трудно распознать.

* Например, Александр Эткинд в книге «Природа зла. Сырье и государство».

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab, копия в Teletype.

О точности перевода и уважении к читателю

В Minds и Telegram попросил подписчиков поучаствовать в маленьком опросе.* Получилось полное единодушие: все считали вполне приемлемым, когда рядом с известным выражением или короткой цитатой на латыни, французском, английском или немецком языках приводится перевод, даже если его легко найти в интернете. Единственный голос в пользу варианта, что такие переводы оскорбляют читателя, был мой. Тем не менее, проблема, на мой взгляд, не так проста. Речь идет не только об удобстве читателя, сколько о принуждении автора к навязыванию своей интерпретации там, где этого бы не хотелось по разным причинам. Приведу несколько характерных примеров: нежелательное сужение первоначального смысла, привнесение собственного и просто демонстрация невежества.

1. Известное выражение Аристотеля ζῶον πολιτικόν часто переводится на русский как «человек — это общественное животное». Но ведь слово πολιτικός означает не просто общественное, а имеющее отношение к полису, городу, политическое, то есть противоположное οἰκονομικός, тому, что имеет отношение к частному домохозяйству, экономическое. Однако очевидно же, что сейчас мы понимаем «политическое» и «экономическое» совсем иначе, чем древние греки. К этому добавляется еще и специфически русская традиция переводить πόλις как государство. Так что же такое человек? Животное общественное, политическое, городское или государственное? Для Аристотеля верны первые три перечисленные характеристики (четвертая ему не могла придти в голову в принципе). Выбирая одну из них и указывая свой перевод, я вынужден укладывать мысль Философа в прокрустово ложе или пускаться в пространные объяснения вроде этого.

2. Другой пример приводит Александр Марей.** Он обращает внимание на знаменитую фразу из трактата De re publica, в котором Цицерон дает следующее определение: Res publica est res populi. Получается тавтология: вещь — это вещь. Риторический прием, который нужен Цицерону для того, чтобы перейти к следующему, важному для него определению народа, populus. Но попытка переводчика избежать нежелательной для современного читателя тавтологии («Республика — это общее дело»), ведет к тому, что в эту фразу вкладывается больше смысла, чем имеется изначально («Государство есть достояние народа» в переводе Виктора Горенштейна), то есть совсем не то, что Цицерон даже в потенциале мог иметь в виду. Явный анахронизм. И народ — это вовсе не современное представление о политической нации, а только лишь «множество людей, которое объединяет согласие в вопросах права и общий интерес», причем интерес здесь — это дословно выгода, гешефт.

3. И, наконец, неудачный перевод может выдать мое собственное невежество и закончиться позором. У того же Цицерона я нашел известное выражение «Legum omnes servi sumus ut liberi esse possimus» — «Все мы слуги закона и только поэтому можем быть свободными». Но решив продемонстрировать отсутствующую эрудицию, я процитировал в одном месте более обширный пассаж:

«Ut corpora nostra sine mente, sic civitas sine lege suis partibus, ut nervis et sanguine et membris, uti non potest. Legum ministri magistratus, legum interpretes iudices, legum denique idcirco omnes servi sumus, ut liberi esse possimus» (Pro Aulo Cluentio Habito, LIII.146),

снабдив его своим переводом:

«Как наше тело без души, так и наше гражданство без закона неполноценно, ибо [без души] нельзя овладеть ни мышцами, ни кровью, ни членами. Закону служат магистраты [должностные лица], законы толкуют судьи, и, наконец, все мы слуги закона, и поэтому можем быть свободны».

Забыв об этом, я где-то в другом месте по просьбе одного из комментаторов перевел с листа nervis как «нервы», за что был сразу поднят на смех. И действительно, хотя греки и римляне во времена Цицерона уже кое-что знали о функционировании нервной системы, он имел в виду нечто другое: мышцы или сухожилия, которые приводит в движение душа. Такой явный ляп мало того, что стал поводом для стыда (это можно пережить), обесценил всю мою остальную аргументацию по довольно важному вопросу.

В любом случае, из ответов читателей понятно, что простого правила на все случаи вывести не получается. Придется каждый раз снова думать, искать разумный баланс, рискуя быть неправильно понятным.

* Опрос в Minds и в Telegram.

** Александр Марей. Политическая философия Цицерона. Видео на «ПостНауке».

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram.

Et in terra pax

Мне всегда было трудно запомнить дни рождения даже ближайших родственников. Память, полная других дат и чисел, наотрез отказывалась хранить эту информацию. Потом, начав жить самостоятельно, совершив над собой большое усилие, я научился держать в голове хотя бы месяц рождения нескольких человек, не более полудюжины. Иногда звонил на несколько недель раньше, поздравлял, но родственники быстро отучили от этого: так не принято. Тогда я стал звонить, чтобы точно получалось позже, иногда даже в начале следующего месяца, вспоминая, впрочем, об этом тоже не каждый год. Тетя, моя вторая мама, тоже мне звонила по определенным датам. Говорила: «Мы сегодня собираемся вспомнить твою бабушку. Придешь?». Это всегда было неожиданно, хотя такие собрания приходились каждый год на один и тот же день. Теперь за связи с родней и за соблюдение социальных конвенций, за регулярные звонки, дежурные поздравления, обмен фотографиями детей и дачных цветов у меня отвечает жена. Жить стало намного проще.

Конечно, я помнил о том, что столетний юбилей Сахарова будет в этом году где-то в мае, но сегодня он застиг меня врасплох, как это всегда бывало с днями рождения близких людей. Но теперь о нем напомнила не тетя и не жена. Напомнил интернет и постыдные действия московских властей накануне.

Наверное, нет в моей жизни человека, который бы на всем ее протяжении был таким абсолютным идеалом, как Андрей Дмитриевич. В детской галерее величайших людей всех времен он стоял в одном ряду с Эйнштейном и Ландау, немного опережая Хокинга. Я еще не знал тогда, что Нобелевскую премию Сахаров получил не за физику, думал, что за токамак или хотя бы за водородную бомбу. Юношеская переоценка ценностей, радикальное прощание с идеалами, поиски новых, его не тронули. И теперь, после разочарований зрелости, пожалуй только он один остается для меня безусловном образцом в нравственном, человеческом смысле.

Еще я знал, что Академик (все остальные были академиками с маленькой буквы, только он с прописной) живет в Горьком, как и мой дядя. Это был не чужой и не далекий город. Я себе нафантазировал, что дядя привозил от Сахарова весточки, когда бывал у нас. Дядя вел с мамой долгие ночные разговоры на кухне, заполненной густым табачным дымом. Я читал взрослым лекции об опасности и особенном вреде пассивного курения для детей, но после все равно отказывался уходить спать. Слушал эти разговоры, очень важные и серьезные, хотя мало что понимал и уже ничего из них не помню.

Потом пришла эпоха съездов народных депутатов, бесконечная говорильня, телевизор не выключался. Сахаров все время был у нас дома. Он был как родной дедушка. Своего дедушку, Бориса Михайловича, я не застал, только слышал о нем. Дед присутствовал незримо, как объект поклонения, далекий предок, живущий в многочисленных родственниках, его детях и внуках, постоянно возвращавшихся в родное гнездо в Барашевском переулке. А Андрей Дмитриевич был тут, рядом. Живой. Голос его можно было услышать. Я не понимал, о чем он говорил, потому что говорил он не о физике и термояде, о чем-то другом, что мне было неинтересно. На столе в кухне лежал «Огонек» с его фотографиями, только что сделанными. На них он смотрел на свою жену таким же взглядом, каким мой дедушка смотрел на мою бабушку. Я еще не знал, что значит этот взгляд, но я его тогда запомнил.

Помню жгучее чувство стыда за страну, в которой родился. Одно из первых воспоминаний детства. Постоянный стыд внутри и постоянное бесстыдство снаружи. От этой реальности я убегал, прятался в свое королевство, потом в империю, в которой не было коммунистической партии, борьбы за мир, где были капитализм, акционерные общества, банки и римское право. Где была свобода. Я видел фото, на котором Сахаров сидит во время исполнения ненавистного мне гимна, когда все вокруг стояли и косились на него. Я чувствовал в этот момент, что ему так же стыдно, как и мне, что он не может иначе. И я тоже не мог. Потом видел в телевизоре его выступление под свист и вой депутатов. Он продолжал говорить тихим голосом, будто бы не было всей этой злобы вокруг. Я тогда понял, что остаться в одиночестве — это не страшно, если ты свободен.

Мне было уже десять с половиной лет, когда наступил тот холодный декабрьский день. В этом возрасте ребенок, наверное, уже начинает понимать, что значит, когда уходит кто-то близкий. Это была моя первая осознанная потеря родного человека. Потом будет много других потерь, но Сахаров был первой из них. Он научил мое детское ледяное сердце плакать в тишине.

Через некоторое время у мамы появилась на полке небольшая книга с черной обложкой. Очень важная и серьезная книга. На ней было написано «Тревога и надежда». Мне казалась, что она очень страшная. А как иначе? Веселая книга не может быть черного цвета. Я преодолевал страх, периодически открывал ее, пытался читать, но там было много непонятного. Не было никаких формул и цифр, не было схем и графиков. Только буквы. Социализм, ядерное разоружение, права человека… все это было так бесконечно далеко от того, что по-настоящему интересно и о чем по моим представлениям должен был писать ученый. Но там где-то в конце был проект конституции. Я уже начал интересоваться законами, сочинял собственные и думал, что если их все начнут соблюдать, наступит новая жизнь. Но у Сахарова в проекте не было написано «коммунистическая идеология запрещается» или что-то в этом духе. Я быстро разочаровался и потом долго не открывал книгу снова. Уже не из-за страха.

На втором или третьем курсе лекции раз в неделю проходили у нас на проспекте академика Сахарова. Я был как-то по-особенному горд за то, что такое название носит улица в моих родных московских местах. В эти дни даже старался особо не прогуливать. Уже действовала несколько лет новая конституция, не им написанная. Тогда казалось, что многое будет так, как он мечтал и надеялся, пусть даже не все и не сразу. А потом настали другие времена. Центр его имени — иностранный агент, уличная выставка — под запретом. Горький вернулся.

Когда я ходил на катехизацию в кафедральный собор на Малой Грузинской к сестре Дануте, на одном из занятий разбирался вопрос о том, попадут ли в рай люди, которые не верят в Бога. Я тогда сильно переживал почему-то именно за Андрея Дмитриевича, ведь он был, по его собственным словам, атеистом. Мне казалось, что это неправильно, это его какая-то фатальная ошибка. Сестра улыбнулась и сказала, что в ад не попадет никто, кто туда не хочет попасть. Тогда в моей душе настал мир. Слова литургического гимна et in terra pax hominibus bonae voluntatis — это о нем, вспоминаю каждый раз, когда их слышу или пою. В этом есть свет и надежда, которые не угасают, разгоняют тьму, превозмогают тревогу.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab.

Папство на пути к светской власти: от святого Петра до Пипинова дара

Рождение современного Запада — это тема, которая меня увлекает со студенческих времен. В зависимости от того, на что был направлен фокус моего внимания, я писал о нескольких поворотных моментах в истории европейской цивилизации, важных для понимания ее истоков и особенностей. Это были новизна христианского откровения для философской мысли Античности, Dictatus Papae, спор об универсалиях, спор о всемогуществе Бога, появление инквизиционного процесса и т. д.

Все перечисленное выше, кроме первого пункта, было бы крайне затруднительно или совсем невозможно без Пипинова дара — появления Папской области и светской юрисдикции римских епископов. События, с одной стороны, достаточно случайного, ставшего следствием тактических союзов и взаимовыгодного обмена между Римской церковью и королевством франков, а с другой — вполне закономерного. Без обретения независимости от императорской власти невозможно было начать реализацию папской программы универсальной теократии, зачатки которой можно разглядеть уже в первых веках христианства.

Спустя двадцать два года после написания, я разместил на своем сайте обзор событий, череда которых привела к независимости папства в 754 г. У этого обзора нет введения или заключения, он предназначался для дальнейшей разработки темы, которая так и не осуществилась. Несмотря на то, что использованные источники весьма ограничены и во многом устарели, изложение в целом соответствует моим представлениям об упомянутых событиях и их последовательности, даже после прочтения за эти годы некоторого количества дополнительной литературы.

Обзор может быть полезен тем, кто интересуется историей Западной церкви первого тысячелетия и хотел бы получить общее представление для того, чтобы выбрать более узкую тему для углубленного изучения. Мне не стыдно за эту работу, но необходимо учитывать, что она сделана на студенческом уровне. В ней малозначительные и локальные события приведены в одном ряду с действительно важными, которые бы стоило описать подробнее (например, знаменитое письмо папы Геласия I византийскому императору Анастасию I о двух мечах). Но чтобы исправить эти недостатки, нужно все написать заново на основе имеющихся теперь знаний.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab.

Все заметки в этой серии

Папство на пути к светской власти: от святого Петра до Пипинова дара
Раннее христианство в Риме (середина I в. — 313 г.)
Папство в Римской империи (311—480 гг.)
Папство под опекой Ранневизантийской империи (483—752 гг.)

Тьфу три раза и «Поехали!»

Все-таки не могу сдержать злорадства после прочтения новости о новом телеканале «Роскосмоса», на котором демонстрируют фильмы и погибшей венерианской цивилизации и инопланетном происхождении богов со ссылками на Платона и Древний Египет. Получили то, что заслужили.

Если десятилетиями рассказывать шутку о Гагарине, который в космос летал, а Бога не видал, закономерно найдутся те, кто увидят на Венере и богов, и скорпионов. Потому что их научили не туда смотреть: вверх, задрав голову, а не внутрь.

Если дозволенное существование религии сводится к «отправлению культов», то за этим неизбежно последует традиционное мочение космонавтов на колесо автобуса перед стартом, которое потом превратится в окропление святой водой ракеты-носителя. Никто по-настоящему не верит, ни в Бога, ни в приметы, но просто на всякий случай.

Это все, что я могу добавить на тему отмечавшейся недавно круглой даты. Все остальное уже было сказано раньше.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab.

Россия в одном слове

Сегодня мне приснилось, что я известный деятель культуры, которому предлагают начать издавать журнал о русской литературе. «С вашим именем, — говорят, — мировой успех обеспечен». А что самое важное для успеха дела? Конечно же придумать название и нарисовать обложку первого номера. Сон закончился на том, как мы с дизайнером обсуждаем макет. Потребовалось огромное усилие, чтобы запомнить название. Вот теперь делюсь.

Журнал о русской литературе Kipiatok et litteræ. Если подумать, то кипяток — это же самовар, русский чай, самый душевный и уютный напиток, старая Россия. Это «Титан» в плацкартном вагоне поезда Москва-Владивосток, где люди все время бегают за тем же чайком или просто погреться, а за окнами мелькают бесконечные просторы. Это и лагерная жизнь, война, голод, разруха, в которых кипяток — единственное, что могло быть доступно и хоть как-то давало силы продержаться. Вся русская жизнь в одном слове.

Поскольку я не культурный деятель и не писатель, а кому-то нужно название для проекта о России, то дарю идею миру. Вдруг пригодится. Может быть, к международным русским словам troïka, babushka, pogrom добавится еще одно.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram, копия в Gab.

Экспертократия β

То, что мы наблюдаем чуть больше года — это не что иное, как публичная бета-версия экспертократии и data-driven society. А ведь это не первая попытка. В альфа-версии, которая в закрытом режиме тестировалась на одной шестой части мира, мы уже жили.

В советском Госплане десятилетиями мечтали о суперкомпьютере, в который можно будет вложить все параметры экономики, а он выдаст идеальный план народного хозяйства. Василий Леонтьев за модель межотраслевого баланса даже получил премию банка Швеции, именуемую в простонародье нобелевской премией по экономике. В идеале должны были сойтись все строчки по горизонтали и по вертикали, но временно получался избыток титановых лопат и ведер и недостаток туалетной бумаги.

Наконец к середине 1980-х суперкомпьютер был создан. Москвичи знают серый куб арх. Леонида Павлова на проспекте Сахарова, где разместился госплановский искусственный мозг. Священный Грааль найден: модель советской экономики заработала, баланс сошелся. Но как-то сразу после этого пропала еда, потом все остальное. Но может быть, это просто так случайно совпало.

Примечание

После публикации заметки в комментариях обратили внимание на то, что свои основные идеи Леонтьев разрабатывал в США. У меня вылетел из головы этот факт. Было ощущение, что он эмигрировал позже, а до этого помог ЦСУ с разработкой моделей плановой экономики, сыграв в этом ключевую роль. Это не совсем соответствует действительности.

Комментируйте, пожалуйста, по ссылкам: оригинал в Minds, копия в Telegram.

Ранее Ctrl + ↓